"Одесское областное научное психоаналитическое общество"

В 1901г. в «Психопатологии обыденной жизни» (раздел «Вера в случайности и суеверия») Фрейд писал: «Я думаю, что значительная доля мифологического миросозерцания, простирающегося даже и на новейшие религии, представляет собой не что иное, как проецированную во внешний мир психологию…».

Мы не будем пытаться разобраться, что есть мифология и религия с точки зрения их происхождения. Тьма веков, долгое отсутствие письменности и, соответственно, хоть сколько-нибудь надежных первоисточников делают этот вопрос в принципе непостижимым. Важно другое: для того, чтобы та или иная символическая система передавалась от человека к человеку, от поколения к поколению необходимо, чтобы представления, стоящие за ее мифологемами оставались актуальными для психики ее носителей, другими словами, чтобы индивид мог спроецировать в них нечто значимое для себя.

В этом отношении сегодняшнее падение интереса к мифологическим и классическим произведениям в пользу боевиков и триллеров отражает печальное угасание коллективного бессознательного, утрату иерархически высокоразвитых психических структур, регресс удовольствий от сублимированных к витальным и преобразования сигнальной тревоги в сексуализированную, поскольку сигналы об опасности остаются без ответа.

Вероятнее всего, современное стремление реанимировать религиозность с ее идеями спасения, легализация и узаконение той или иной Церкви на государственном уровне суть интуитивные попытки отстроить хоть каким-нибудь способом массовое Супер-Эго, наподобие того, как человек с физической болью мучительно ищет положение, в котором его страдание стало бы меньшим.

Каждый, однако, должен заниматься своим делом. Это и будет наилучший вклад и помощь и во спасение себя и человечества в целом. Именно поэтому мы попытаемся рассмотреть одно из пока еще общеизвестных понятий христианства – смертные грехи – в терминах и понятиях психоаналитической системы знаний.

Смертными в христианстве считаются те грехи, которые ведут к гибели души.

Вопреки распространённому заблуждению, концепция «Семи смертных грехов» не является частью христианского вероучения, но служит одним из возможных способов описания греховности человека.

Библия не приводит точного списка грехов, но предостерегает от их совершения в десяти заповедях. Список восходит к восьми помыслам Евагрия Понтийского (346-399гг), но в канонах Католической церкви печаль заменена на зависть, а тщеславие объединено с гордыней. Концепция семи смертных грехов получила распространение после трудов Фомы Аквинского (XIII век).

Католическая церковь к смертным грехам относит: гордыню (высокомерие), зависть, чревоугодие (обжорство), блуд (похоть), гнев (злобу), алчность (жадность), уныние (лень). В отличие от греха обыденного (повседневного, или простительного) смертный грех разрушает любовь в сердце человеческом, что ведет к потере состояния благодати[1] и свободы.

Православная святоотеческая традиция включает в список смертных грехов восемь греховных страстей: чревообъядение, любодеяние, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие и гордость.

В марте 2008 года епископом Католической церкви Джанфранко Джиротти с учетом условий современного общества и сопутствующих ему процессов к частным случаям смертных грехов помимо прочих были отнесены употребление наркотиков, исследования, сомнительные с точки зрения морали (например, связанные со стволовыми клетками или генной инженерией) и доведение до бедности.

По словам преподобного Иоанна Лествичника, смертный грех – это грех, который не признают и в котором не хотят каяться.

Позиции Церквей католической и православной традиций в вопросе составления списков грехов современного общества не разнятся.

Попытаемся теперь еще раз перечислить смертные грехи, относясь к ним как диагностическим категориям, определяющим необратимое разрушение психики – гибель души.

Список Католической церкви, известной своей суровостью, начинается с гордыни. Можно по-разному понимать это слово. В числе прочих определений – это гордость непомерных размеров, переходящая в бахвальство, негибкость в любых ситуациях. В этом смысле гордыню также связывают с невежеством – много мнят о себе те, кто имеет мало опыта и мудрости.

По мнению некоторых, гордыне сопутствует обида. Святитель Игнатий Бренчанинов обиду на ближнего поминает в связи с гневом. Здесь необходимо сделать оговорку. С одной стороны, обида как чувственное формирование может свидетельствовать о достижении константности объекта, поскольку подразумевает определенную амбивалентность. С другой стороны, обида может быть средством эмоционального шантажа, т.е. манипуляции, или возникать по отношению к людям и в ситуациях, в которых она неуместна и дезадаптивна, тогда это, скорее, проекция внутреннего объекта.

В числе свойств гордости Православная церковь упоминает предпочтение себя всем и колкое насмешничество, которое можно также в духе глубинной психологии назвать обесценивающим юмором.

Добродетелью, противоположной гордыни, является смирение – способность принять реальность и свое место в ней. Это не подразумевает позиции щепки, плывущей по воли волн, на то есть представление о другом смертном грехе – унынии, т.е. лени, бездействии. Но убежденность в собственной правоте в сочетании с претензией менять других или окружающий мир есть гордыня.

Другими словами, гордыня – это грандиозность, богоподобие, всемогущество.

Интересно, что Православная церковь список начинает с чревообъедения, оно же чревоугодие или обжорство.

В отличие от гордыни слово «обжорство» имеет куда более конкретный смысл.

С психоаналитической точки зрение, обжорство – способ погашения тревоги, в своем крайнем проявлении достигающий степени болезни зависимости – булимии. Как все аддикции, обжорство подменяет полноценный объект, являющийся центром самостоятельного чувство- и волеизъявления, на суррогатный, тревогу сепарации на иллюзию всесильного обладания.

При этом в число смертных грехов не входит ничего похожего на анорексию, хотя в психоаналитической традиции эти болезни составляют патологическую пару, структурное повреждение которой восходит к ранним неудачам сепарации-индивидуации. Та и другая содержит дефект нормальной зависимости, основанный на либидинальной недоступности матери, и является «орально зависимым» характером. Обе имеют свойство непреодолимости.

Вместе с тем рестрикторы (понуждающие себя к голоданию) обладают ригидным контролирующим Я по сравнению с лицами, страдающими булимией. Отказ от еды служит им средством достижения независимости, а подавление аффекта дает чувство сепаратности.

Личный миф людей, страдающих анорексией, содержит патологическую идею красоты, которая, если редуцировать частные подробности, сводима к формуле «чем худее, тем красивее». Подобное представление есть производная символической экстернализации плохого объекта, связанной с ним ненависти и страхом смерти.

В случае булимии оральное разрушение объекта одновременно является и поглощением его. В результате инкорпорации объекта ненависти, возникает первичная идентификация с ним, поскольку сам механизм инкорпорации восходит еще к той стадии развития, когда граница между Я и не-Я носит достаточно условный характер.

Из других болезней зависимости, так или иначе связанных с проблемами ненависти, к чревообъедению относится, в частности, пьянство. Вспомним также, что Джиротти в условиях современного общества в числе смертных грехов упоминает наркомании.

Следующим смертным грехом является блуд, похоть, любодеяние – то, что терминологически обозначается как промискуитет. В книге «Отношения любви: норма и патология» О.Кернберг приводит интересный факт. Говоря в связи с сексуальными перверсиями об участниках группового секса, он сообщает: «При долгом участии (от 6 месяцев до 1 года) в такой полиморфной перверзивной деятельности их способность к сексуальной близости (и, по той же причине, всякая близость) прекращается (Бартель, 1971). При таких обстоятельствах эдипова структура может быть разрушена»[2]. «Сексуальное возбуждение и оргазм также теряют свои функции преодоления границ и становятся биологическими явлениями, когда механическое повторяющееся сексуальное возбуждение и оргазм встраиваются в структуру опыта, отделенную от углубляющихся интернализованных объектных отношений»[3].

Эта ситуация хорошо отражает парадигму нарциссического саморазрушения. Экстернализация уничтожения внутреннего объекта только временно приглушает тревогу собственной гибели.

Святитель Игнатий Бренчанинов к любодеянию относит нехранение чувств (особенно осязания). Известно, что нарушение границ тела и вообще чувства телесности является следствием неудачи наиболее ранней стимуляции при злокачественном нарциссизме.

Гнев (злоба) в представлениях Христианского вероучения включают целый ряд интересных с точки зрения психоанализа понятий. Помимо прочего это: принятие гневных помыслов, непристойный крик, брань, жестокие колкие слова, рукоприкладство и убийство.

Х.Кохут, основоположник школы психологии Самости, развивая теорию нормального и патологического нарциссизма, разработал также понятия нормальной агрессии, связанной со здоровой Самостью, и враждебно-деструктивной агрессии, связанной с архаической Самостью.

Враждебно-деструктивная агрессия, вызванная фрустрацией уровня ниже оптимального, провоцирует злобность, раздражительность и опасные действия. Развитие агрессии этого типа следует в направлении от физического выражения к вербальному (от действия к слову). При этом раздражительность, гневливость и злобность исчезают только при достижении цели.

Прототипом таких состояний является нарциссическая ярость – реакция индивида на переполняющие его чувства ненависти, обиды или потребность причинять боль. В результате происходит фрагментация Самости.

О.Кернберг, исследуя психопатологию ненависти, говорит, что, в отличие от злости и ярости, когнитивный аспект ненависти является хроническим и стабильным. «Важнейшей целью человека, захваченного ненавистью, является уничтожение своего объекта /…/ Крайняя форма ненависти требует физического устранения объекта и может выражаться в убийстве или радикальном обесценивании объекта, которое нередко находит свое выражение в символическом разрушении всех объектов: т.е. всех потенциальных отношений со значимыми другими…»[4].

Еще одним проявлением гнева в религиозном понимании являются мечтания отмщения и мщение.

Желание и фантазии мести с точки зрения психоанализа являются фиксацией на травме. Даже тогда, когда они возникают как ответ на объективную, реальную опасность физического или психологического разрушения, угрозу выживания себя или тех, кого человек любит, бессознательные мотивации вторгаются в этот процесс, приводя к усилению ненависти.

Ненависть как способ мстительного триумфа над объектом, дает обманчивую иллюзию независимости от него, в то время как, на самом деле, формируется мощная связь с травмирующим объектом и фиксация на травматических отношениях.

Независимо от реальной основы, отношения мгновенно утрачивают характер истинно объектных, поскольку переживания объекта искажаются проекциями собственной ненависти, переходя в отношения с внутренним плохим объектом. «Имеющее характер мести разрушение этого плохого объекта направлено на магическое восстановление абсолютно хорошего, но процесс мести ведет к разрушению самой способности «Я» к отношениям с объектом  /…/ Идентифицируясь как со страдающим «Я», так и с садистским объектом, субъект сам оказывается поглощенным всеобъемлющей агрессией этих отношений»[5].

Следующим смертным грехом является алчность, жадность, сребролюбие.

Жадность, как и прочие оральные черты характера, формируется вследствие фрустрации оральных влечений или тяжелой депривации со стороны материнского объекта на самых ранних этапах развития. Это факт достаточно известный.

Интереснее другое. Одним из проявлений алчности, сребролюбия Церковь полагает опасения старости. К проявлению подобных опасений в современном обществе можно отнести бесконечные попытки омоложения и соответствующее развитие индустрии красоты, включая исследования, связанные со стволовыми клетками и генную инженерию, причисляемые религией к исследованиям, сомнительным с точки зрения морали, которые, в свою очередь, отнесены к смертному греху.

Стремление к идеальным линиям и лицу, лишенному признаков возраста, носящее характер сверхценной идеи, определяется тем, что Мельцер и Вильямс (1988) называют ранним «этическим конфликтом», связанным с младенческим отношением к телу матери. С одной стороны, идеализация его поверхности, определяет формирование чувства эстетической ценности и красоты. С другой, как полагают авторы, отщепленная агрессия к матери направляется главным образом вовнуть ее тела. Соответственно, если ранние фрустрации оказываются чрезмерными, идеализация поверхности тела служит защитой от опасной агрессии, таящейся внутри.

Это расщепление детерминирует два феномена, связанных с нарциссической патологией. Во-первых, бесконечное совершенствование собственного тела, равно как и перфекционистские требования к внешности объекта, могут служить защитой от собственной агрессии и агрессии внутреннего объекта. И наоборот, разрушение себя или партнера на уровне внешности и телесности являются реактивным формированием антипода – некрасивого, а значит доброго.

Религиозное представление о жадности интересным образом пересекается с представлением о тщеславии: пристрастие к различным тленным предметам, любовь к роскоши тесно соседствуют с желанием и исканием земных и суетных почестей.

Х.Кохут, описывая нарциссические нарушения личности, разрабатывает понятие защитных структур, единственная или главная функция которых состоит в сокрытии первичного дефекта Самости.

Отсутствие эмоционального отклика в детстве вызывает чувство внутренней безжизненности и одиночества, которые преодолеваются с помощью эротических и грандиозных фантазий. Здесь нужно отметить, что блудные мечтания и пленение также причислены Церковью к любодеянию.

Если самоутверждение ребенка остается без ответа, верх возьмут изолированные сексуализированные эксгибиционистские интересы, связанные с отдельными символами величия и власти. И точно так же, если поиск ребенком идеализированного объекта окажется неудачным, наверху окажется изолированный сексуализированный вуайеристский интерес к символам власти взрослого человека.

Здесь мы должны также установить разницу между зрелой сексуальной любовью и реактивной сексуализацией. Первая подразумевает объединение эротического желания, то есть сексуального возбуждения, направленного на определенный объект, и чувства нежности – выражения способности заботиться об объекте любви. «В противоположность этому, сексуальный промискуитет нарциссических индивидов связан с сексуальным возбуждением по отношению к телу, которое «отказывает», или к человеку, которого ценят другие люди или считают его привлекательным. Такое тело или человек пробуждают у нарциссических пациентов бессознательную зависть и алчность, потребность обладать им и бессознательное стремление обесценить и испортить то, чему они завидуют. До тех пор, пока сексуальное возбуждение возрастает на какое-то время, иллюзия желания объекта, мимолетное увлечение им может напоминать чувство влюбленности. Однако вскоре, когда сексуальные отношения удовлетворяют потребность в победе и «включают» процесс обесценивания ранее желанного объекта, это заканчивается быстрым исчезновением и сексуального возбуждения и личного интереса»[6].

Если говорить о зависти, в перечне смертных грехов Католической церкви она стоит особо. Православная церковь причисляет зависть к проявлениям тщеславия.

С точки зрения психоанализа недовольство по поводу того, что кто-то обладает чем-то, что хотелось бы иметь самому, в норме, если объект недостижим, разрешается отказом от желания и принятием реальности. Патологическая зависть характеризуется раздраженностью по поводу удачливости другого лица, включающей отрицание и обесценивание его вклада в достижения, враждебностью по отношению к такому человеку, досадой и подавленностью из-за собственной предполагаемой неполноценности, жаждой обладать недостающим свойством. Обесценивание или разрушение (физическое или вербальное) в сочетании с проекцией и проективной идентификацией являются устойчивыми способами защиты от осознания такой зависти.

М.Кляйн рассматривает зависть как одну из наиболее примитивных и фундаментальных эмоций, действующих с первых дней жизни ребенка. По ее мнению, конституциональной основой зависти является влечение к смерти. Однако, если учесть, что спусковым механизмом зависти зачастую является ситуация голода, ее связь со страхом и переживанием умирания можно рассматривать независимо от теории влечения к смерти, которая сама по себе является одним из наиболее спорных вопросов врожденного и приобретенного.

Согласно Кляйн, стресс младенца по поводу беспомощности и зависимости от кормящего объекта порождает желание самому быть тем, кто обеспечивает благополучие. Деструктивные фантазии о разрушении и присвоении лучших качеств объекта превращают его в обесцененный и нуждающийся.

Чрезмерная зависть (определяемая патологией влечений сообразно Кляйн, или уровнем фрустрации ниже оптимального) блокирует развитие, формируя ядро «завистливого Сверх-Я», разрушающего любые попытки созидания и репарации.

Присвоение на уровне фантазии всех ценных качеств объекта может также тормозить развитие вплоть до отрицания необходимости какой-либо работы над собой.

Из всего вышесказанного неминуемо вытекает, что смертные грехи в представлениях христианства так или иначе описывают злокачественную нарциссическую патологию различной степени тяжести от нарциссической личности до полной социопатии, включающей разрушительные и делинквентные действия и фиксацию на витальных потребностях.

Неужели, спросите вы, человека следует наказать за его болезнь, делающей его в силу защитного механизма расщепления самому себе не хозяином?

По словам преподобного Иоанна Лествичника, смертный грех – это грех, который не признают и в котором не хотят каяться. Однако неспособность к чувству вины, неизбежно сопутствующая нарциссической патологии, сама по себе есть производная расщепления, независимо от того, в терминах какой психоаналитической школы ее описывать. Конструкт «хороший, но виновный» может появиться не раньше консолидации объекта. Для расщепленного человека – или абсолютно хороший, или абсолютно плохой.

Вспомним, однако, что любое писание, каноническое или апокрифическое, взывает к тем людям, которые склонны ориентироваться на какие-либо нормы и правила, искать очертания морали и совести в виде какого-либо свода законов, то есть уже имеющих достаточно крепкое Сверх-Я, пусть даже карающее и нуждающееся во внешней фигуре родителя в виде исповедника. Для деструктивной, злокачественной патологии Библия значит еще меньше, чем уголовный кодекс, поскольку пророчит наказание где-то там, когда-нибудь, может быть.

То есть описание смертных грехов не только, а может и не столько предостережение от пагубных страстей для тех, кто психически более или менее целостен, но и перст, указующий на гибнущую душу.

Для чего?

В психоанализе достаточно известным является связанное с представлением о нарциссической личности понятие «вспомогательного Эго» (П.Хайманн). Так мы говорим о совокупности функций, выполняемых для людей с нарциссической патологией их ненарциссическими партнерами, способными к объектной любви. Микаэль Балинт говорит об этом так: «…истинно нарциссические мужчины и женщины в действительности являются своего рода мнимыми величинами. Они в крайней степени зависят от своего окружения, и их нарциссизм может быть сохранен только при условии, что их окружение желает или почему-то вынуждено заботиться о них. И это, в общем-то, верно как для величайшего диктатора, так и для обыкновенного кататоника»[7]. При этом Балинт отмечает, что в реальной жизни в роли такого партнера часто выступает мать нарциссического героя.

Конечно, по мере регресса от нарциссической личности в сторону социопатической шансов на какого-либо партнера все меньше и меньше. Здесь уже речь идет о внутреннем объекте, отношения с которым строятся в парадигме «мучитель-жертва» вплоть до физического уничтожения. Результат соответствующий.

Если же мы вернемся к ситуации взаимодействия человека, способного к объектным отношениям, с человеком нарциссическим, здесь возникает специфическая комплементарность психических потребностей.

Еще Анна Фрейд в связи с психоанализом детей говорила о прогрессивных и регрессивных тенденциях психики, или, попросту говоря, желании вырасти, стать взрослым и желании оставаться ребенком. Естественно, первые определяют куда лучший прогноз в терапевтической ситуации.

Когда мы говорим о человеке, способном к объектным отношениям, мы имеем в виду человека с более или менее разрешенным, благодаря прогрессивным тенденциям, эдиповым комлексом. Это подразумевает, помимо прочего, сублиматорную идентификацию с родительскими фигурами, в том числе с их родительскими функциями непосредственно. В дальнейшем эти идентификации позволяют обеспечивать заботу о собственных детях, проецируя в них своего внутреннего ребенка.

При этом авторитет родительских фигур никогда не ослабевает вполне, уже хотя бы в силу идеала заботы о родителях и уважения к людям старшего поколения.

С другой стороны, нарциссическое расщепление, образующее разрушительную патологическую интрапсихическую структуру, подразумевает, во-первых, архаическое состояние беззащитного, вопиющего с мольбой о помощи ребенка и не менее архаическую идентификацию с грандиозно-отвергающим родительским имаго, во-вторых.

Ситуацию довершают использование проективной идентификации и неспособность к чувству вины по причинам, о которых говорилось выше, у нарциссического человека и, соответственно, способность и готовность к чувству вины у эдипального.

При проективной идентификации отщепленные части Самости и внутреннего объекта проецируются на партнера, который становится идентичным этим частям. Таким объектом необходимо обладать, чтобы избежать сепарации, и его необходимо контролировать, чтобы защитить себя от опасной агрессии и деструкции.

При этом мы не должны путать нарциссическую личность с младенцем. Травматическая ситуация не блокирует развитие, но определяет его. Поскольку каждый последующий этап развития есть реинтеграция предыдущих этапов, по мере созревания ситуация отвержения ассоциативно связывается с чувством тревоги, голода, страха, зависти, обиды, стыда, унижения, физического и психического уродства, неполноценности, исключенного третьего, ревности, одиночества, опустошенности, и, наконец, вины, которые приобретают тотальный характер ранних аффектов. Все эти чувства отсылаются в проективной идентификации партнеру.

Каким образом посыл проективной идентификации воздействует на оппонента остается не вполне проясненным.

Сама по себе способность к переживанию невротическим человеком тех или иных чувств и эмоций, в том числе ранних аффектов, определяется любой ситуацией даже самого благополучного развития. Предельно внимательная и эмпатичная мать все равно в какой-то момент оставляет ребенка голодным и т.д. Именно этим объясняется потенциальная способность к сопереживанию, так необходимая в работе психоаналитика.

Вопрос в том, каким образом нарциссический человек «вгоняет» свой объект в необходимую ему роль? Воздействие одного бессознательного на другое – хотя и очень удобный, но, в такой формулировке, дефицитарный конструкт, поскольку объясняет непонятное через непонятное.

Поведенческий аспект, безусловно, важен, но не является исчерпывающим. Скорее следует предположить, что в ситуации оказываются мощно задействованными довербальные каналы информации, то есть считываются не различимые или плохо различимые ухом модуляции голоса и едва уловимые движения мимической мускулатуры лица. Особое значение приобретает выражение глаз.

По мере развития отношений формируется также специфическая аффективная память на паттерны взаимодействия. Поэтому шквальный аффект возникает уже при виде знакомым образом разбросанной одежды или длинных гудков в трубке мобильного телефона.

Вместе с тем, попадая под воздействие ранней проекции и идентифицируясь с ней (интроективная идентификации), человек эдипальный окрашивает переживания своим собственным переносом достаточно хорошего и необходимого родителя и достаточно хорошего и необходимого ребенка. С одной стороны, он спасает собственного ребенка в нарциссическом партнере, с другой, подчиняется властному, деспотичному родителю.

Бесконечные попытки прояснить отношения зачастую ни к чему не ведут. О.Кернберг итоговой характеристикой злокачественного нарциссизма полагает имитацию любви для обслуживания агрессии, имеющую характер перверсности. Под перверсностью он подразумевает сознательное или бессознательное превращение чего-то хорошего во что-то плохое: любви в ненависть, смысла в бессмысленность, сотрудничества в эксплуатацию, пищи в тлен.

Диалогу, в котором у одного человека цель – обретение смысла происходящего и поиска возможного выхода из ситуации, а у другого – избавиться от непереносимых аффектов, используя собеседника как контейнер, тяжело закончится в пользу смысла. В борьбе цивилизации с дикостью, к сожалению, в большинстве случаев побеждает дикость. Сам по себе такой диалог, бесконечно порождающий чувство вины, боли, бессилия и отвержения является нарциссической травмой, длиною в годы. Постепенно он разрушает психическую структуру по принципу сообщающихся сосудов, превращая партнеров в зависимых от боли.

«Эрнст Тихо (1966) однажды дал определение попытке лечить нарциссических личностей как «героической»[8]. Так, может быть, лучше и не пытаться, спасти собственную душу, не подвергая ее смертельной опасности в надежде выкормить младенца с фистулой в желудке?

В статье «Психоанализ и спасение души» К.Г.Юнг говорит: «Легкого ответа на вопрос о взаимосвязи психоанализа и спасения души не существует /…/ Средства оказания помощи страждущим, располагаемые церковью, особенно те из них, которые ради объяснения человеку смысла происходящего вверены католическому священнику, могут оказаться в этом случае более уместными, поскольку и по форме, и по смыслу они уже изначально соответствуют природе содержания подсознательного».

Вернемся, однако, к смертным грехам и вспомним еще два – печаль и уныние. К ним относятся – огорчение, тоска, отсечение надежды на Бога, малодушие, нетерпеливость, ропот, леность ко всякому доброму делу, праздность, ожесточение, нечувствие и отчаяние.

Можно, конечно, рассматривать смертные грехи как набор запретов, долженствующий стать интроектами Сверх-Я. В этом смысле они могут выполнять стабилизирующую функцию для человека даже с примитивной системой морали и совести.

Но для абсолютного большинства тех, о ком шла речь, сам по себе запрет ничего не дает. Можно договориться с человеком, но нельзя договориться с расщеплением. Как бы ни был мал процент людей, излечивающихся от болезней зависимости, может быть, не будь тех, кто удерживает их на поверхности, этого процента и вовсе бы не стало. Кто-то должен вымывать наркотики из организма, тащить экстремала на пэйнболл, булимика – в спортзал, трудоголика –  отдыхать, а анорексику говорить о его красоте и необходимости, еще до того, как он достигнет уровня небожителя. Наконец, кто-то должен отвести их к психотерапевту.

Не существует правила, предписывающего врачу или психологу оказывать личную помощь любому, кто за ней обратился. Не содержит ничего подобного ни клятва Гиппократа, ни этический кодекс психоаналитика. Необходимо научиться соизмерять свои силы, знания и навыки с глубиной патологии, свое оружие с силами противника. Лучше призвать на помощь, чем погубить больного и погибнуть самому. Не признавать ограниченность своих возможностей – та же гордыня.

Но если, все-таки, находится герой, готовый сражаться с нарциссической патологией, он ни на минуту не должен забывать, что болезнь – это беда, а не вина, какой бы разрушительной силой она не обладала. Любая психическая защита – в первую очередь – защита, не удовольствие и не нападение.

В «Духовном Пробуждении» старца Паисия Святогорца сказано: «Необходимо много внимания, благоразумия и рассуждения, чтобы добро делалось по-доброму и приносило пользу, потому что иначе вместо пользы оно будет бесить другого /…/ Если мы обличаем кого-то от любви, с болью, то независимо от того, понимает он нашу любовь или нет, в его сердце происходит изменение, потому что нами двигает чистая любовь. А обличение без любви, с пристрастием делает обличаемого зверем, потому что наша злоба, ударяя в его эгоизм, высекает искры, как сталь в зажигалке высекает искры из кремня».

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1.         Психоаналитические термины и понятия: Словарь / Под ред. Барнесса Э. Мура и Бернарда Д. Файна. – М.: Независимая фирма «Класс», 2000. – 304с.

2.         Балинт Микаэль. Базисный дефект: Терапевтические аспекты регрессии. – М.: «Когито-Центр», 2002.

3.         Кернберг О.Ф. Агрессия при расстройствах личности и перверсиях. – М.: Независимая фирма «Класс», 1998. – 368с.

4.         Кернберг О.Ф. Отношения любви: норма и патология. – М.: Независимая фирма «Класс», 2000. – 256с.

5.         Кохут Х. Анализ самости: Систематический поход к лечению нарциссических нарушений личности. – М., «Когито-Центр», 2003. – 368с.

6.         Кохут Х. Восстановление самости. – М., «Когито-Центр», 2002. – 316с.