"Одесское областное научное психоаналитическое общество"

Joan Riviere, "'Jealousy as a mechanism of defence'," International Journal of Psycho-Analysis, 13 ( 1932): 414-424.

Тип ревности, на которую до сих пор не обращала внимание психоаналитическая литература, попал в поле моего зрения в выраженной форме только в одном случае. Когда он был объяснен анализом, известный теперь механизм можно было заметить в менее выраженной, а стало быть, менее заметной форме при работе с другими случаями, что привело к заключениям общего характера.

Патологическая ревность впервые заявила о себе после периода анализа и могла бы быть названа транзиторным симптомом. Пациенткой была молодая замужняя женщина, которая пришла в анализ по поводу фригидности в половых отношениях и определенных торможений, но вряд ли по собственному желанию, хотя тенденция в направлении гомосексуальности возмущала ее. В остальном никаких клинических симптомов не наблюдалось. Ревность, когда она появлялась, относилась к ее мужу и его предполагаемым аферам с другими женщинами. По известным причинам, я не могу вдаваться в подробности;  к тому же, обсуждение взаимосвязи ее аффектов с реальными событиями составило бы отдельную работу и увело меня слишком далеко в сторону. Я лишь скажу, что какое-то время у нее были некоторые основания для подозрений. Ревность проявлялась также в трансферных отношениях: она представляла, что в моих письмах спрятаны письма ее мужа или других мужчин, желанных для нее.

Пациентка утверждала, что никогда не испытывала в своей жизни ревность до того, как эти чувства возникли в процессе анализа. Однако, если до замужества она не имела особых поводов для ревности, в замужестве хватало оснований, чтобы испытывать ее как до начала анализа, так и позднее. Ее муж, действительно, был наиболее важной фигурой в ее жизни; и, когда появилась ревность, это было вполне естественно на фоне общего ослабления сопротивления. К тому же такой вывод какое-то время подкреплялся ее значительной способностью к рационализации, и это увело меня в ложном направлении. Но вскоре припадки ревности стали настолько острыми, с такими яростными обвинениями против мужа, что я уже не могла усомниться в их патологическом характере.

Фрейд (1922b) описал две формы патологической ревности: проективную и бредовую. Обе служат защитой от Super-Ego, проецируя вину по поводу собственной неверности субъекта на партнера. Эрнст Джонс (1929) в работе о ревности, также описывает проекцию на партнера, особо выделяя ревность, проекцию собственной неверности субъекта. Он подробно останавливается на ревности как отличительном свойстве любви, компенсации ненависти, и способе избавиться от вины: другие виноваты, но не ревнивец. Подробно исследуя ревность в человеке, Джонс приходит к выводу, что ревность – результат давления чувства вины; чувство вины вызывает страх отца и инверсию; инверсия приводит к страху женщины, тот ведет к бегству и неверности; которая и проецируется.

Исходя из этого, я могла бы предположить, что собственная неверность пациентки способна объяснить данный феномен у нее; но столкнулась с еще одной трудностью. Фактически, для того, чтобы считать это самым общим объяснением хватало оснований; флирт, который никогда не доходил до любовных связей и не приводил к коитусу, но давал заметное чувственное удовольствие, действительно имел место в ее жизни, и действительно был причиной значительной вины. Но, тщательный анализ день за днем показал, что общее объяснение ее ревности как проекции собственной неверности было явно недостаточным. Для того, чтобы это было единственной причиной, не хватало устойчивой связи во времени между этими двумя манифестациями. К тому же, я все время поражалась ее искренностью и свободой самообвинений в неверности, а также связи, которую я стала замечать в анализе, между ее взрывами признаний и вины на этот счет и аналитическим контекстом. Сначала, конечно, я могла заметить только недостаток связности. Пациентка могла целый час предаваться самобичеванию как несчастный грешник, каждый раз, когда накануне мы достигали нового важного шага в исследовании ее бессознательной жизни, совершенно не связанного с каким-либо флиртом. Таким образом, когда этот прогресс в анализе сдерживался часом бесплодных самообвинений в другом направлении, можно было вскоре увидеть, что вина по поводу собственной неверности использовалась как прикрытие, как смещение, как способ блокировать анализ и, по сути, являлась защитой. Тогда насущной необходимостью становилось раскрыть эту специфическую связь между предшествовавшей аналитической работой и защитой против нее; другими словами, неверность сама по себе вытекала из анализа и нуждалась в нем. Но общий вывод также подразумевал еще один, а именно тот, что если ее флирт или ее вина по поводу ее флирта могли использоваться в виде защиты, едва ли они могли быть первопричиной ее проекции на мужа.

Несмотря на это, однако, форма, которую принимала ее ревность, была настолько выражено преследующей по характеру, что я была убеждена в проективном механизме ее происхождения. Если ревность к мужу не была проекцией ее собственной неверности, тогда, несомненно, должно было быть что-то еще, что она проецировала. Но при этом я не могла сбросить со счетов и очевидные аналогии в природе ее припадков как неверности, так и ревности – настолько компульсивных, бесконтрольных и непреодолимых, чуждых ее обычному характеру, как в том, так и другом случае – что глубокая и интимная связь между обеими напрашивалась.

Следующие несколько месяцев пролили свет на проблему; ревность постепенно теряла свой преследующий характер, и чувственное кокетство было отброшено, чтобы позднее от случая к случаю слабо о себе напоминать. Эти защитные симптомы утратили свою силу. Анализ зашел достаточно глубоко, и более внушительный размер приняли основные защиты.

Тщательное исследование ситуаций, в которых возникали припадки ревности, раскрыло устойчивую связь между ними и специфической бессознательной фантазией-ситуацией, которая воплощалась в ее жизни в постоянно-изменяющихся формах. Припадки ревности представляли, на самом деле, сжатую и рационализированную проекцию этой самой бессознательной ситуации, в то время как флирт и действия неверности представляли собой ее рационализированное отыгрывание. Таким образом, то, что ревность была проекцией собственной неверности пациентки, было до какой-то степени верно; и все же неверно, поскольку то, что она проецировала, было, на самом деле, куда более глубинным, использующим неверность лишь как один из способов выражения. Эта бессознательная ситуация, которую я буду называть «доминирующей фантазией», состояла из импульса или действия со стороны пациентки к захвату у другого человека чего-то страстно желаемого, отчего он или она становились обкраденными и лишенными. В ее фантазии действие или импульс предполагали «ситуацию триангуляции»; если и не в смысле, что два других человека, кроме пациентки, были необходимы для выполнения ее условий, то, по крайней мере, два объекта были существенно важны в ней. (Оба объекта могли быть и людьми, но один мог и не быть). Одним из двух был объект ее вожделения, которым она завладевала для своего удовольствия; другим, не менее существенным – на самом деле, неразрывно связанным с первым – человек, у которой объект желаний должен быть отнят, человек, которая страдал бы от обкрадывания и порчи. Отыгрывание этой бессознательной фантазии безусловно было направляющей страстью ее жизни: в анализе некоторое время казалось, что она реагировала на окружающую среду лишь постольку, поскольку она удовлетворяла или разочаровывала в этой «доминирующей фантазии-ситуации».

Насколько возможно, я опишу типичные формы и способы, в которых фантазия выражала себя во время анализа; естественно, она была активной во всей ее жизни. Итак: сознательно она желала завоевать любовь своего мужа, детей и всех вокруг нее; при этом то, что они называли «любовью» было не более, чем словами; для нее это означало полную преданность и порабощенность. Ее удовольствие подразумевало полную потерю любых прав и возможностей удовольствия для других: если бы они ее любили, то отказались бы от этого ради ее удовольствия. Она получила бы от  них вожделенный объект («любовь»), а они стали бы лишенными и нуждающимися. Я описываю абстрактную форму выражения фантазии; конкретная, не такая эго-синтонная, заключалась в ее снобизме. Сознательно она стремилась попасть в высшие социальные слои и получить расположение от наиболее значимых людей; это мыслилось доказательством богатства и влияния ее мужа и ее собственной власти очаровывать важных персон, но на поверку она стремилась к тем, кого предпочитали женщины стоящие по рангу выше нее. Таким образом, владеть мужчинами означало грабить женщин. Далее: на протяжении анализа фантазии о смерти моего мужа были довольно частыми и детально продуманными. (Одна из них была тщательно разработана, когда на основании реального случая, ставшего ей известным, возникли ревнивые подозрения в написании мне ее мужем писем). Опять же, она хотела лишить меня моего мужа; я должна стать вдовой, а она будет обладать мужем. Чужая смерть осмысливалась, главным образом, как некая собственная выгода или преимущество. Когда она флиртовала, ситуация становилась еще более конкретной: все мужчины были женаты или помолвлены; таким образом она крала у женщин или их, или удовольствия, которые они доставляли. Мужчины вообще, и эти в частности, не были для ее бессознательного истинными объектами, реальными личностями; они были средствами и инструментами (ее посредниками) для получения двух удовольствий – чувственного и удовольствия отнять их у их владелиц. Более того, во многих деталях ее отношений с мужчинами она также грабила и их, если и не забирая что-то, то отказываясь давать. Здесь уже мужчины (не женщины) были обладателями того, к чему она стремилась; затем они становились поврежденным объектом, а объектом удовольствия было то, что она забирала у них.

Детальный анализ этих сексуальных ситуаций показал, насколько последовательным и устойчивым было условие, что все удовольствия для нее должны быть приобретены и потреблены за счет другого. Это было достаточно очевидно и в социальных отношениях, и в чертах характера. Например, пока деньги были легко доступны, ей не доставляло никакого удовольствия тратить их на себя, но как только о себе заявили финансовые трудности, она впервые в своей жизни не смогла устоять перед желанием купить дорогие вещи; поскольку это уже значило лишение для ее мужа и детей. Она любила торговаться и часто жульничала при этом; чья-либо потеря была выгодой для нее. Она ненавидела работу и, когда была школьницей, ничего не изучила; но она могла учиться и могла работать при условии что выгода доставалась ей одной, в то время как другие должны были чем-то поступиться. В общественных ситуациях она не любила быть гостьей и избегала этого; она принимала с желанием только подчиненных в социальном и других отношениях, потому что тогда она показывала им то, что было у нее и чего не хватало им. То, что доставляло ей удовольствие, – это добиться, чтобы значимый человек был полностью сосредоточен на ней, в то время как другие действующие лица были бы не допущены. Желание быть в предпочитаемой позиции было ключевым в ее психологии. Зависть ко мне, которая была переносимой в силу презрения, была преобладающим настроением в трансфере. К сожалению, я не могу дать более полное описание ее характера или детальный аналитический материал, который подтверждал бы эти интерпретации бессознательных мотивов; я могу лишь утверждать, что специфические примеры были многочисленными, и как только первичные защиты были в определенной степени сняты, они стали недвусмысленны по своему значению. [Когда я читала заметки по этому случаю в Британском психоаналитическом обществе, в апреле 1932, я приводила достаточно полно некоторый иллюстративный материал, демонстрирующий непосредственную связь между «доминирующей фантазией» и припадками ревности].

Одну деталь из материала, которая в итоге содержит суть всего остального, я, все же, могу привести; это ее мастурбационные фантазии. Она никогда ни при каких условиях не испытывала оргазм, но со времени пубертата, чтобы вызывать сексуальное возбуждение с ограниченным ощущением, пользовалась следующей фантазией. Молодая девушка находится в приемной врача, который раздевает ее и затем подвергает осмотру; на заднем плане находится другая женщина. Чувствами пациентки были интенсивный ужас, негодование и возмущение, в сопровождении сильного мазохистского и сексуального возбуждения. Если оставить в стороне эксгибиционистские и скоптофилические элементы этой сознательной фантазии, в которые я предлагаю сейчас не входить, описанная ситуация выглядит в точности соответствующей «бессознательной доминирующей фантазии», о которой я говорила выше, хоть и в перевернутой форме в некоторых своих чертах. Девушка, в унизительном положении осмотра и злорадства другой женщины на заднем плане, представляла саму пациентку, поглощавшую внимание и интерес мужчины и посредством непреодолимых чар порабощавшую его, что отнимало его у другой женщины, оскорбляя и опустошая ее. Первые один или два раза видение, из которого состояла мастурбационная фантазия, производило впечатление довольно простого, но в этой первичной форме мазохистские перестановки ролей между девушкой и женщиной были скрыты. То, что доктор садистски раздевал девушку, превращало его в ее посредника, обделяющего женщину, чтобы дать все девушке; это также представляло захват мужчины  зрелищем ее прелестей, но при этом ответственность ложилась на него. Нет необходимости говорить, что эта сильно сгущенная фантазия сочетала бесчисленные формулы, из которых здесь я могу указать только одну или две самые важные. Достаточно сказать, что основная схема сознательной фантазии представляла «доминирующую» бессознательную фантазию, но в форме, в которой девушка вполне избавлялась от вины и ответственности. 

Объяснение припадков ревности моей пациентки лежало в их устойчивой связи, как в переносе, так и в повседневной жизни, с нарастанием этой доминирующей бессознательной ситуации. Когда интенсивность бессознательной фантазии превышала определенный уровень, когда фантазия реализовывалась или вот-вот должна была реализоваться – особенно, в каком-либо телесном смысле, связанном с сексуальностью, болезнью, смертью и т.д. – тогда беспокойство развивалось до предела, который можно было облегчить только проекцией импульсов на других и мазохистским обращением садистского и хищнического драйва против себя. Так, в припадках ревности она заявляла, что ее муж и его другие женщины «отбирали у нее все, насмехались, дразнили, оскорбляли ее, лишали его любви,  ее собственных самоуважения и самоуверенности, бросали ее, жертву, крайне беспомощную и нуждающуюся». Но это было именно то, что множеством способов, как в ситуациях флирта, она бессознательно пыталась сделать со всеми вокруг себя.

Наиболее глубокое, относящееся к самому раннему инфантильному опыту и стадиям развития, бессознательное значение как «доминирующей» бессознательной фантазии, так и сознательной мастурбационной фантазии, вполне можно воссоздать и без обильных подтверждений актуальным аналитическим материалом. Мужчины (или врач) были детскими заменителями ее отца: «женщина на заднем плане» или женщины, которых нужно было ограбить или обобрать, были материнскими фигурами неизменно всю ее жизнь. Наиболее ранние (грудь) идентификации с матерью определяли нарциссический характер фантазий; в то же время объектные отношения, выраженные в ней, относились исключительно к матери. Но мать была, можно сказать, двойным объектом для нее, состоящим из двух частей: а именно, ее самой и ее собственности; отец (или его пенис, агент) был одним из ее обладаний, которое у нее крадут. Собственность матери состояла, в конечном счете, в ее груди, молоке и содержимом ее тела: фекалиях, детях и пенисе отца; и всего этого она должна была лишиться.

В истоках фантазии на орально-эротической и орально-садистской стадиях развития сомневаться не приходится, хотя я и не могу привести здесь материал в поддержку этого утверждения. Мое описание должно более ясно показать его составляющие, в том числе из последующей садистической фазы (Кляйн, 1928) атак на содержимое материнского тела. Как я уже попыталась показать, простое генитальное эдипальное желание и ревность сыграли малую роль в этом, их можно было бы назвать попыткой рацианализировать бессознательную фантазию, «генитализируя» ее в ситуациях неверности и ревности. Мужчины не были, на самом деле, личностями и полноценными объектами для бессознательного пациентки; мужчина был либо пенисом, либо обладателем пениса. Женщины также были частичными объектами, в том смысле, что они были способны делиться на частичные объекты. Без сомнения была достигнута определенная мера истинной генитализации, и это также было представлено. Но то, что бы я хотела бы прокомментировать, это ситуация «триангуляции», которая представляется выражением предела объектной любви, но корениться в нарциссизме; ревность и неверность могут иметь свое основание в прегенитальных уровнях орально-эротического и орально-садистического импульса. [Меня поражает возможность того, что ранней аффективной ситуацией триангуляции, в итоге, может оказаться отношение ребенка к двум материнским грудям. Конечно, есть свидетельство более позднего порядка в фантазиях о разделении и присвоении груди (например, у мужчин – мальчику и отцу по одной), это делает правдоподобной самую раннюю амбивалентность как первые позитивные и негативные вложения в каждую из двух грудей по отдельности, обычно, конечно, с постоянными изменениями.] У людей, чей психическая структура включает ревность или неверность как основной паттерн, по моему выводу, «потеря любви» или «поиск любви», о которых они говорят, на самом деле, относятся, к чему-то куда более глубокому, чем генитальное отношение к желаемому родителю. Характер привязанности таких людей, помимо прочего, чаще выражает отношение к частичному объекту, что ведет к искажению реальных объектов и объясняет безразличие в отношении к их объективной личности. «Поиск» или «потерю» в таких случаях можно отследить в оральной зависти, и в лишении груди или отцовского пениса (как орального объекта) – объектов, с помощью которых родители в коитусе достигают предела чувства, каким только бывает удовольствие друг от друга. Я бы упомянула здесь распространенное смешение между словами «зависть» и «ревность», которое обнаруживает вполне свое происхождение в этом опыте оральной первичной сцены, когда два чувства еще не разделены. [Следует подчеркнуть, что это «смешение» всегда ведет в одном направлении: слово ревность используется там, где было бы уместно слово зависть, что подтверждает мое мнение, что ревность служит как более эго-синтонная замена зависти.] Этот и только этот опыт формирует рациональную основу для острого и отчаянного чувства недостатка и потери, сильной нужды, пустоты и брошенности, которое ощущает ревнивец в треугольнике, и превращает в противоположное изменщик. Оральная основа импульсов ревности может объяснить более часто происхождение ревности у женщин, чье психосексуальное развитие более тесно связано с оральной либидинальной организацией, чем у мужчин.

Я не вижу необходимости входить здесь в принципы работы мазохистского и персекуторного механизмов проекции как методов защиты. Но мое описание бессознательных сил, которые работают в целостной психической организации пациентки, никак не учитывает роль, которую играют тревога и действия раннего Super-Ego в формировании такой доминирующей фантазийной ситуации, как та, что была описана. Такие орально-эротические и орально-садистские импульсы, управляющие всей психической жизнью, ни в коем случае не являются первичными или обеспечивающими «чистое наслаждение». Без сомнения, одним из основных мотивов этой ключевой фантазии был мотив мести матери за то, как лишение желаемых удовольствий, которыми она обладала, начиная с груди и далее, отражалось на ребенке. Но каким образом возник подобный результат притом, что мать пациентки была особенно любящей и щедрой, если и не слишком мудрой. Не может быть никаких сомнений, что у этой женщины высокая степень конституционального орального либидо породила очень интенсивные ранние садистские реакции, таким образом нагружая незрелое Ego выражено садистским Super-Ego, в результате чего чувство вины за садистские атаки на мать, имевшие место, вызывало мощную тревогу. Подобное положение вещей нам знакомо. Необычно в этом случае то, каким способом, или до какой степени, Ego затем обернуло все это к своему собственному превосходству, сформировав из фантазийной ситуации желаний и страхов – фантазийную ситуацию обретенной уверенности и защиты, таким образом, восстанавливая и стабилизируя себя. Это было сделано посредством реальности. Желание (оральное вожделение и мстительный импульс) должно было атаковать и захватить мать, изъять и поглотить все ее владения, оставляя ее предельно нуждающейся, с вытекающим отсюда страхом мучительной смерти. Существовавшие в то время обстоятельства детства пациентки вместе с ранним опытом травматического характера, действительно до какой-то степени осуществили это желание. Мать понесла катастрофические потери, что принесло пациентке известную выгоду; причем, избавив от возмездия, грозившего со стороны Super-Ego. Это укоренило и зафиксировало бессознательную фантазию-ситуацию, не только и не столько как удовольствие эротического и садистического характера, но как условие безопасности Ego в реальности; так она превратилась в «доминирующую». Ее никогда не прекращающиеся попытки получать удовольствие путем лишения и обирания других были попытками воспроизвести условия детства, исправив  на безопасные, в которых ограбленная и травмированная мать всегда присутствовала, и всегда была добра. Таким образом, удовлетворение мстительных и садистских мотивов, делало присутствие и участие ограбленного законного владельца, переживающего потерю, sine qua non (непременным условием) для безопасности Ego в получении любого удовольствия. [Ср. «условия любви», описанные Фрейдом, с их «поврежденной третьей стороной» (geschädigter Dritte).] Ее жизнь проходила как проверка и испытание своей позиции, своей безопасности; сцены ревности и флирт также были проверками и испытаниями. Речь не о том, что выбор этой особой защитной системы был сделан исключительно на основании реального опыта детства. То, что мать была врагом для нее, было преимущественно фантазией; и мы знаем, что – в реальности или в фантазии – держать врага под рукой, обезоруженного и сильно нуждающегося, является проверенным методом защиты себя от него. Речь о том, что высокая степень концентрации всех психических течений в одном конкретном бессознательном паттерне и свойственная ему компульсивность были обусловлены тем, что на протяжении детства он проверялся и доказывался – до определенного момента – как безопасный способ решения конфликта. И все же только до определенного момента. Для пациентки было безопасно наслаждаться позицией преимущества, владеть большим, чем ее мать или заместители матери, мелко мошенничать, набирать высоту в социальном плане, пока никакие специфические сексуальные черты не вторгались в эту ситуацию и никакие грубые агрессивные действия с ее стороны не выдавали бессознательные импульсы, скрытые позади. Но когда, в детстве, или позднее, или в анализе, возникали обстоятельства, которые приводили, или могли привести, слишком близко к реализации сексуальных (телесных) аспектов бессознательной фантазии или прямому проявлению агрессивных импульсов в этом отношении, доминирующая фантазия проваливалась как защита. Это вызывало другие, более патологические, но более эффективные защиты. В детстве безопасность, обеспеченная повреждением матери, была нарушена сексуальным опытом с братом, что привело к серьезным обсессивным симптомам. Первые годы замужней жизни, несмотря на санкционированность сексуальных отношений и вынашивания детей, вызвали гомосексуальные тенденции как попытку  снять тревогу, порожденную конфликтом. В ходе анализа (который был предпринят с запросом «получение оргазма»), мазохистская преследующая ревность появлялась каждый раз, когда делался шаг к пониманию, что оргазм и детская мастурбация означали для нее: получение молока, груди, пениса и детей из ее матери. Таким способом приближение к успеху – беспощадно пресекалось; угрозы Super-Ego – неистово отрицались. «Они», другие, родители (ее Super-Ego) были виновны в грабеже и порче, в использовании и лишении ее, а не она их.

               В виду моего заявления, что ревность может использоваться как средство защиты от бессознательных конфликтов, и сама по себе быть симптомом бессознательных нападок Super-Ego, может возникнуть вопрос, не имеет ли эта специфическая мотивация ревности общую валидность, даже в связи с чувством ревности «нормального» типа. Не углубляясь в деликатный и, возможно, спорный вопрос, что есть нормальная ревность, можно выделить определенные общие черты, с которыми согласны все. И Фрейд, и Джонс описывали «нарциссическую рану» и переживание самообвинений, даже в нормальной ревности. По моему впечатлению, эта рана – приговор Super-Ego и расплата Ego за бессознательные хищнические и агрессивные импульсы самого субъекта. Таким образом, можно предположить, что часть горечи любой ревности, обоснованной или не обоснованной, происходит от бессознательного понимания ревнивцем неверности партнера как возмездия за собственные агрессивные нападки в более ранних фантазиях. Является ли чувство ревности нормальным, похоже, зависит от того, насколько собственная тревога субъекта по поводу бессознательных импульсов грабить и лишать родительские фигуры объекта любви и обладания велика для того, чтобы нуждаться в подтверждениях, и насколько оправданны переживания нападений, «на самом деле» его собственных.

            Эта точка зрения, естественно, предполагает возможность, что такие женщины, как моя пациентка могут бессознательно провоцировать своих мужей к неверности, или непонятным образом выбирать объект с соответствующей тенденцией. Все аналитики, без сомнения, знают, что и мужчины, и женщины собственноручно создают такие ситуации, предлагая партнеру другие сексуальные отношения, это формирует ситуацию триангуляции и дает повод к ревности.

Психоаналитическое изучение ревности, едва было бы возможным без упоминания Отелло. Нет нужды в детальном обсуждении пьесы: бессознательная мотивация ревности, которую ищет анализ, находится на переднем плане сюжета Шекспира, хотя он сразу так умно маскирует и прикрывает ее глянцем, что мы тут же забываем о ней. Первый акт пьесы производит впечатление не имеющего отношения к остальной истории, но оказывается пророческим при более пристальном изучении. Он показывает нам старого отца Дездемоны, его горе и ярость, вызванных похищением Отелло его дочери, горькие упреки и обвинения, угрозы и пожелания несчастья. Свой возлюбленный объект Отелло получает, отнимая его у законного владельца – отца. Более того: по моему разумению, главное доказательство всеобъемлющей вины Отелло, без которого его ревнивая мания была бы невозможна, Шекспир помещает туда, где его нельзя не заметить, но, вместе с тем, нельзя и понять – это его чернота! «Это причина, это причина, душа моя!» – по старой традиции с этими словами актер обращался к своему отражению в зеркале, сравнивая его со вздохом с «более белой кожей» Дездемоны. Разве чернота Отелло, которая, как кажется, не имеет отношения к делу, не обобщает в одном символе всю историю его вины, сомнений, тревоги и способа защититься от них? Завистливый Яго – не что иное, как его Альтер-эго. Он не может вынести зло в самом себе. Вместо этого он должен очернить Дездемону.  

Перевод: Винокуров А., Салий Ю.