|
Инцест – сексуальные отношения между кровными родственниками; известная степень запретности отношений, определяемая или каноном, или светским законом. (Райкрофт, Критический словарь психоанализа). Нарушения родительских функций могут иметь различную природу – от недостаточного обеспечения ребенку чувства безопасности до превышения родителями своих полномочий, выражающегося во вторжении в телесную целостность ребенка. Сексуальные чувства и фантазии в отношениях между детьми и их родителями – явление нормальное и присутствующее на всех стадиях развития. Дети, находящиеся на эдипальной стадии, могут свободно выражать подобные фантазии, однако большая их часть, как правило, остается в бессознательном. Реальный же инцест представляет особый случай нарушения родительской функции безотносительно того, кто становится его участником: родные или сводные братья и сестры, взрослые родственники – дед, дядя или отец. Фактический инцест между матерью и сыном – явление очень редкое. Инцест характеризуется разной степенью тяжести: от легкой формы – между сиблингами, средней формы – между отчимом или мачехой и ребенком, до тяжелой формы – инцеста между родителем и ребенком, что оказывает наиболее серьезное воздействие на последнего. Существует также огромная разница между символически инцестуозными событиями – например, когда ребенок регулярно спит в родительской постели или с одним из родителей, дедушкой, братом или сестрой, без сексуального взаимодействия,- и инцестом фактическим. Символической инцест может создать проблемы, однако они будут значительно менее тяжелыми, чем те последствия, которые влечет за собой фактический инцест. Символический инцест часто можно обнаружить при невротических и иных расстройствах умеренной тяжести. Не существует единого мнения и по поводу того, всегда ли даже действительный инцест между отцом и дочерью приводит к серьезной психопатологии. Шарфф,психиатр и психоаналитик, считает, что инцест сильно повышает вероятность развития дефектной структуры эго, а тяжесть и повторяемость этого травматического опыта с большой вероятностью приводит к серьезному дефициту. Как правило, у всех жертв фактического инцеста разовьется пограничная структура личности, если не будет предпринято своевременного вмешательства. Сам по себе инцест наносит тяжелый удар по стремлению ребенка сохранять свои личные границы и целостность, и родители, допускающие такое, в особенности в течение длительного времени, не могут обеспечить ребенку основание для безопасности. Если же инцест случается фактически, а не только символически, он становится кульминацией ряда предшествующих событий, когда родители сознательно или бессознательно использовали ребенка для удовлетворения собственных потребностей. Фактический инцест есть фундаментальное нарушение безопасности ребенка как в телесном, так и в психологическом плане, ведущее в большинстве случаев к примитивной психической организации. Примитивное расщепление эго и диссоциация необходимы для того, чтобы разъединить либидинальный и антилибидинальный объекты, если действительный опыт включал травматический телесный опыт пенетрации или иного сексуального использования ребенка сильно заряженным объектом, сочетающим в себе возбуждающие и преследующие аспекты. Инцест представляет собой одно из наиболее тяжелых нарушений психосоматического партнерства, и последствия его всегда очень серьезны. Фактически в ситуации, когда инцест становится возможен, ребенок беззащитен. Не встречается среди пациентов случаев, когда ребенок сказал “нет” и это подействовало бы на родителя. Защита ребенка, даже в подростковом возрасте,- это обязанность родителей. Часто при нарушении отцом права дочери на телесную неприкосновенность мать не только относится к этому равнодушно, но и обвиняет дочь, в результате чего ребенок должен подавить свой гнев и обратить его против себя. Нет ничего удивительного в том, что когда такие дети вырастают, они не могут отказаться от мощного телесного щита и не допускают ни телесной, ни эмоциональной близости, как не удивительно и то, что из подобных историй нередко развивается пограничная организация личности. Нанесенный вред был слишком значительным, чтобы быть просто вытесненным в бессознательное. Вместо этого угрожающий объект (который воспринимается ребенком одновременно как проявление внешней агрессивной атаки и как возвращение его собственной плохой, агрессивной проекции) должен быть отделен от образа хорошего объекта. Агрессия плохого объекта и, наряду с этим, возбуждающего объекта еще более затемняет представление о своей самости. В попытке разделить либидинальный и антилибидинальный объекты эго также расщепляется на либидинальное эго и антилибидинальное эго , и психическая целостность становится невозможной. Расщепление эго является наивысшей точкой травматических нарушений телесной целостности и целостности эго. Еще одним аспектом подобных ситуаций является спутанность фантазий и реальности. В ходе нормального развития после эдипального периода инцестуозные фантазии оказываются вытеснены в бессознательное. У жертв инцеста спутанность фантазий и реальности препятствует развитию психических функций, и степень нарушения соответствует тяжести инцеста, в котором фантазии становятся частью реальности. Глубина травматического воздействия инцестуозного опыта варьируется, однако она зависит не от травматической силы одного конкретного эпизода, а от кумулятивного эффекта, накапливающегося в течение продолжительного времени, и дефицита родительской заботы, приведшего к инцесту. Хорошо функционирующая семья может смягчить последствия единственного эпизода, в то время как плохо функционирующая семья усилит его вред. Пациентам с сексуальными расстройствами и историей инцеста может помочь анализ объектных отношений, скрывающихся за инцестом,- он дает важную информацию для работы над травмой. Занимаясь лечением юных и взрослых пациенток, Биграс обнаружил, что садомазохистическая фиксация на лице, совершившем злоупотребление, сплошь и рядом повторяется в переносе с психоаналитиком-мужчиной. Кроме того, технические проблемы, возникающие при лечении обеих групп пациенток, указывают на два коррелирующих фактора в этиологии их серьезно нарушенных объектных отношений. Составной частью невротических осложнений инцестуозной травмы является более ранняя, ещё более тяжёлая травма, связанная с материнской депривацией, которую я называю "негативным инцестом". Во-вторых, более чем у половины из 14 взрослых жертв инцеста, которых Биграс наблюдал как пациенток, инцест начался в раннем детстве, в возрасте примерно 2-3 лет. Поскольку информация такого рода вскрывается, как правило, только после многих лет психоанализа, необходимо время ,чтобы выяснить, будут ли случаи "раннего" инцеста обнаружены также в историях взрослых пациенток. Такое открытие не стало бы неожиданностью, поскольку инцест отражает проблему внутри семьи как системы. В семье, в которой тяжело нарушены отношения не только между заботящимися лицами (биологическими матерью и отцом в известных мне случаях), но и между поколениями, следует предполагать существование значительных нарушений и в ранних объектных отношениях ребенка. Вопреки фрейдовскому (1920) пониманию невроза переноса как борьбы между связным Эго и подавленными детскими травмами, психоанализ жертв инцеста должен принимать во внимание различные виды расщеплений личности и фрагментацию Эго (Ferenczi, 1933), указывающие на то, что прежде чем и ннтерпретативная работа психоаналитика станет восприниматься положительно, необходимы нарциссическое восстановление и формирование терапевтического альянса. В 1932 году Ференци утверждал, что детскую сексуальную травму, нанесенную родителями, невозможно переоценить как патогенный фактор. Инцестуозное соблазнение, утверждал он, может спровоцировать тяжёлые нарушения, такие как расщепление личности, фрагментацию Эго, или даже состояние распада. Именно Ференци обнаружил, что родительское обольщение влияет на развитие Эдипова комплекса, и именно он предупредил психиатров, что можно потерять пациента или привести его к психозу, если не доверять ему, полагая,что большинство его сообщений, относящихся к инцесту всего лишь фантазия. Дети, подвергшиеся насилию, чувствуют себя беспомощными физически и морально. Их личности еще не достаточно консолидированы, чтобы быть способными на протест, за исключением, разве только мысленного, потому что непреодолимая сила и власть взрослого человека заставляет их онеметь и может лишить способности чувствовать. Та же самая тревого, тем не менее, вынуждает их автоматически подсиняться воле агрессора, предугадывать его желания и удовлетворять их. Когда ребенок приходит в себя после полового акта, он чувствует сильное замешательство, раздвоенность,- он ощущает себя невинным и греховным одновременно – и теряет уверенность в своих чувствах. Нередко после подобного происществия соблазнитель становится чересчур морализирующим или религиозным и пытается спасти душу ребенка суровостью. Ребенок, с которым плохо обошлись, превращается в автомат или становится дерзким, не зная причины этого. Его сексуальная жизнь остается неразвитой или принимает извращенные формы. Биграс обнаружил, что травматический шок у жертв подросткового возраста вызывается не только самим инцестом, но и его прерыванием, которое, в конце концов, все же происходит. На протяжении 10-летнего периода 1960-х годов, когда Биграс проводил психоаналитическую терапию с 12 девочками-подростками, пережившими длительный инцестуозный контакт со своими отцами, имевший обстоятельства и характеристики того, что Биграс назвал синдромом их "компульсивной мазохистической реакции" (Bigras et al., 1966), а также в их манере переноса по отношению к аналитику, обнаруживался некий повторяющийся паттерн. В каждом случае разоблачения инцеста и прекращения отношений со злоупотреблявшим лицом, - например, при заключении его в тюрьму или выдворении из дома, - у девочки наступала явная дезорганизация. Тяжёлый посттравматический стрессовый синдром проявлялся в серьёзных нарушениях поведения (побеги из дома, суицидальные попытки, депрессивные состояния, агрессивное поведение и неповиновение старшим, сексуальное отыгрывание, наркомания). В каждом из этих 12 случаев Биграс пришёл к выводу, что после первого случая злоупотребления у девочки происходила фиксация на повиновении своему отцу. Возникала прочная садомазохистическая пара, в которой девочка подчинялась сексуальным и садистическим требованиям отца-партнёра, хотя иногда она и сама могла быть агрессивно провоцирующей, даже садистичной. Дезорганизация, вызванная компульсивным мазохистическим откликом, может развиться до степени психоза (который имел место в 2-х из 12 случаев, которыми занимался Биграс). Движимая навязчивым повторением, беспорядочная сексуальная активность девочки представляет собой поиск замещающего садистичного партнера. Другие виды отыгрывающего поведения - приём наркотиков, побеги из дома - это отдельные сцены в драме переживания разрушенного объектного мира, где нет уже больше отцовской защиты. Отыгрывание или психоз - это единственный выход, доступный малолетней жертве инцеста, потому что она зачастую не может выразить в символической форме (в фантазии или симптоме) шаткость или безжизненность своего внутреннего мира. Стало понятно, что эта садомазохистическая фиксация служит для отрицания глубоко депривирующей позиции матери. Утрата злоупотребляющего лица, иногда единственного члена семьи, от которого девочка получала какую-то нежность и заботу, оставляла её беззащитной перед безысходным одиночеством материнско-детских отношений. Компульсивное повторение травмы, иногда доходящее до степени непреодолимого, - как у девочки, так и у психотерапевта, - составляет главный аспект переноса, требующий проработки. Пациентки - жертвы инцестуозных отцов - с самого начала терапии имели по отношению к аналитику основательные садомазохистические намерения. Наиболее серьезной проверке аналитик подвергается в тот момент, когда его пациенты начинают воскрешать в памяти страхи, порождённые отрицанием того глубокого отчаяния, которое они испытывали во время актов инцестуозного насилия. Одна пациентка рассказала, как после инцестуозной истории с отцом она привязалась к главарю банды, с которым сожительствовала в возрасте 14 лет. Каждую ночь после танцев она приходила к нему в комнату, где он укладывал её на пол, тёрся об её тело и затем выпроваживал. Только после трёх лет психоанализа она внезапно поняла, что полностью отрицала восприятие эрекции и оргазма у своего партнёра и больше всего отрицала страх, который она испытывала во время контакта с ним. Неудивительно, что эта пациентка страдала от полной утраты чувствительности в области гениталий. Жертва инцеста может находиться в терапии несколько лет, прежде чем задастся вопросом о том, почему она пришла к психоаналитику. Во многих случаях, прежде чем воспоминания о реальном злоупотреблении смогут выйти наружу, страх, ассоциированный с предположением об инцесте, проявляется в переносе. Чрезвычайно низкую самооценку пациенток не может преодолеть обычная проработка в аналитическом процессе. Эти пациентки не только чувствуют себя глубоко виноватыми, пристыженными и ничтожными, но они также убеждены, что были такими с самого детства, отчасти потому, что это их обвиняли в том, что они "спровоцировали" своих отцов на злоупотребление, использование и унижение. Двойное разоблачение обращено к действительности, являющейся одновременно внутренней и внешней по отношению к терапии. Первая часть двойного разоблачения включает в себя суждение о реальности: психоаналитик видит и называет то, что было безымянным для жертвы в ее детские годы: "инцестуозное злоупотребление - это преступление". Даже если ребёнок получал некоторое удовольствие во время инцеста, повторяющееся вторжение, овеществляющий, безумный застывший взгляд и надрывное дыхание отца во время оргазма разрушают у девочки ощущение жизненности и резко искажают ее инфантильную сексуальность, делая ее выражение необратимо/односторонне мазохистическим. На втором этапе двойного разоблачения психоаналитик призван открыто признать, что некоторые особенности психоаналитического процесса будут казаться повторением первоначального инцестуозного злоупотребления: в атмосфере уединённости интимные секреты пациентки должны быть "выставлены на обозрение" и словесно "проанализированы" вместе с мужчиной-психоаналитиком. В начале лечения это будет восприниматься жертвой инцеста как насильственное и насилующее, поскольку ее прочные садомазохистические защиты маскируют еще больший страх открытости и интимности. Аналитический сеттинг может воссоздавать не только ситуацию, пережитую девочкой с ее родителями - депривацию и ощущение утраты жизненности (Winnicott, 1965, 1971), - но также и стыд за то, что у нее нет никаких секретов, никакой частной жизни. Проработка этого аспекта - нелегкая задача для аналитика и анализируемого. Некоторые моменты инцестуозного переноса будут столь же угрожающими жизни, как и опыт общения со злоупотреблявшим лицом. Парадоксальным образом, они же будут и моментами глубочайшего инсайта. Двойное разоблачение - это часть процесса заживления нарциссической раны, возникшей в связи с тем, что с ребенком обращались всего лишь как с вещью, запачканной во время пользования, и именно так ребенок себя и чувствовал. В "реальных" отношениях в процессе психоанализа, посредством двойного разоблачения мужчина-аналитик исполняет роль ответственного человека, который признает поступок другого мужчины преступлением. Он также действует как потенциальная новая "отцовская" фигура, он должен доказать, что на него можно рассчитывать - он будет последовательно заботлив, надёжен, почтителен, ему можно будет доверять. Если аналитик когда-либо отреагирует на действия пациентки осуждением, словно приняв их за сексуальное заигрывание, этим он повторит то же самое травмирующее насилие. Отвергая роль садистичного отца-партнера, аналитик становится в определённом смысле тем, что Лакан называет "представителем закона" . Заново устанавливая табу на инцест, аналитик начинает работу по созданию "Символического" . Разрушенное внутреннее пространство начинает срастаться или обретать систему координат - времени, этики и, в конечном счёте, желания. Только после того, как терапевт предпримет эти шаги, смогут быть проработаны примитивные архаические страхи, связанные с материнской депривацией. Традиционное, молчаливое, нейтральное аналитическое отношение может оказаться невыносимым не только для жертв инцеста, но и для суицидальных пограничных и психотических пациенток. Эти пациентки могут воспринимать безмолвного аналитика как равнодушного, отвергающего или отсутствующего. Они заново переживают ощущение небытия (Winnicott, 1971), которое составляет ядро их мазохизма, и которое они уже испытали в своих ранних отношениях с матерью. Это то, что Биграс называет "негативным инцестом" (Bigras, 1986), это нарциссическая уязвимость - пустое наследие недоступности матери для своего ребенка в самые первые месяцы и годы его жизни, в доэдипов период. Недостаток глубокой заботы, внимания, устремленности/любви к своему ребенку опустошает его, наносит ему нарциссическую рану, связанную с угрозой смерти. Настоящая работа аналитика начинается именно тогда, постепенно начинают разворачиваться в переносе меланхолический голод ребенка по отсутствующей матери и отсутствие желания, щитом против которых служило садомазохистическое отыгрывание защитного отцовского переноса. Двойное разоблачение не только играет роль в развитии терапевтического альянса, оно также работает на разрушение идентификации пациента с агрессором. С разоблачения начинается процесс вскрытия коренного расщепления, произошедшего во всех психических инстанциях жертвы инцеста. Чем в более раннем возрасте произошло злоупотребление, тем серьезнее дезинтеграция. Спутником интроекции агрессора, через которую работает навязчивое повторение, является неспособность символизировать те жестокость и ужас, которые женщина пережила, будучи ребенком, ещё до того, как она обрела способность находить подходящие слова для выражения своих чувств. Ребёнок не подавляет воспоминания о пережитом насилии, но, что гораздо более патологично, отщепляет их, теряя не только способность символизировать их, но также и свои желания, память, чувство истории. И даже более: то, что было "исключено" (Lacan, 1966) из Символического, возрождается в Реальном, в виде галлюцинации или компульсивного повторения травмы. В центре негативного инцеста лежит отсутствие фантазии (Е. Bigras, 1988), и именно это отсутствие порождает крайнюю, ужасающую тревогу. Жертва материнского вакуума, у которой нет желаний (это может быть любая нарциссически хрупкая личность, не только жертва инцеста), а есть только повторяющиеся, лишенные созидательности сны, если таковые вообще имеются, живёт в застывшем времени, связанная по рукам и ногам повторяющимися паттернами взаимоотношений, в которых она ненадолго обретает чувство самости через интроекцию своего садистичного партнера. Насколько мы знаем, прямой инцест является наиболее тяжёлой его формой – имеется ввиду инцест, который происходит между представителями разных поколений, и особенно между отцом и дочерью младше 10 лет. Это относится и к пациентке, отец которой был антисоциальной личностью. И как это часто бывает, девочка была сильно задета поведением отца во многих отношениях, оно переживалось и как брутальное нападение, и как нарушение рамок её психической идентичности, и как сокрушающее всё вмешательство (и разрушение) в существовавшие прежде нежные отношения с отцом и с матерью, как разрушительное воздействие на развитие её совести и как сексуально возбуждающий триумф над матерью. Конечно, последнее переживание оставалось полностью бессознательным, сохранялось только чувство сильной вины, проявившееся в формировании мазохистической личности. Пациентка жертвовала всей своей жизнью из-за этой эдипальной вины. С того самого момента, когда пациентка перестала видеть себя жертвой, она научилась справляться со своим сексуальным возбуждением в ранее бессознательной, а отныне осознаваемой победе над эдипальной матерью и терпимо относиться к своей вине. Таким образом, пациентке удалось приобрести способность идентифицироваться с палачом в себе, а именно с сексуальным возбуждением садистического, инцестуозного отца. Пациентке оказалось по силам связать ненависть к отцу с пониманием сексуального поведения себя и отца. Впервые в жизни пациентка пережила оргазм в половом акте со своим садистическим другом. Это не является идеальным разрешением проблем пациентки. Ещё долго придётся добиваться того, чтобы пациентка отошла от порочного круга, в который она была втянута. Только двоякое разрешение проблем позволяет жертвам справиться не только с ненавистью, агрессией и амбивалентностью, но и обогатить свою собственную сексуальную жизнь, суметь возвратить негативно доминирующий прежде садомазохистический элемент из патологии характера в нормальную сексуальную удовлетворённость и эротическое наслаждение. А этим освободить от ограничений свою сексуальность, чтобы позволить ей развиваться дальше. Такие принципы лечения требуют от терапевта установления в самом начале твёрдых рамок, в которых будут развиваться отношения, так что пациенту будет по силам выдержать агрессию без разрушения отношений с терапевтом, без нанесения вреда или убытка психотерапевту или его кабинету. Лапланш и Понталис (1973), а также Даулинг (1987) используют термин "психологическая травма" для обозначения внешнего события в жизни пациента, которое характеризуется интенсивностью, неспособностью пациента реагировать на такое событие психологически адекватно, а также тем потрясающим и длительным воздействием, которое оно оказывает на его психическую организацию. Их точка зрения основывается на представлениях Фрейда (1926), который понимал травму как переживание беспомощности со стороны Эго, а также Кристалла (1978), придававшего большое значение тому воздействию, которое детская травма оказывает на символизацию, формирование фантазий и способность к вербализации эмоций. Инцест между дочерью и отцом наносит интрапсихическую травму, отзвуки которой сопровождают ребенка всю его жизнь. Слияние фантазии и реальности дает толчок развитию множества сильных и противоречивых чувств. Даулинг (1987) характеризовал сновидения как окно, раскрывающееся в мир переживаний пациента в его реакции на травму, окно, которое в ином случае было бы закрыто. Де Соссиер (1982) отмечал, что в посттравматических состояниях сновидения могут отражать фантазии, являющиеся частью первоначальной травмирующей ситуации, либо развившиеся как реакция на травму. Он также описал, как травма сама по себе может искажать способность Эго сновидца к символизации, препятствуя таким образом эффективному использованию символов для отражения элементов травмирующей ситуации, конфликтов, вызванных травмой, и ассоциативных связей с другими составляющими внутреннего мира сновидца. Ситуация аналогична той, которая возникает при нарушении детской игры, когда тревога захлестывает способность ребенка к символизации. Поэтому, говорит Де Соссиер, сновидения, связанные с отсроченными последствиями ранней детской травмы, часто кошмарны, пугающи и реалистичны. Такие сны сильно отличаются от снов, не связанных с посттравматическим состоянием, которые могут доставлять удовольствие, ослаблять психическое напряжение и вызывать состояние психической релаксации . Как бы сильно маленькая девочка ни желала своего отца, она должна быть уверена, что сексуальный контакт между ними невозможен. Без этого чувства уверенности ребенок не может свободно играть с символами и фантазиями. Поэтому после инцестуозного акта, независимо от того, насколько он соответствовал тайным или неосознанным желаниям маленькой девочки, она, вероятно, будет чувствовать, что отец использовал ее и злоупотребил ею. Она может переживать невыносимые конфликты, вызванные сексуальными и агрессивными чувствами, особенно теми, которые возникли в связи с инцестом, и ее ощущение границы между фантазией и реальностью может быть размыто. Часто жертвы инцеста никому не рассказывают о случившемся, таким образом лишая себя помощи со стороны матери и других взрослых. Скрытность лишает их материнской заботы, утешения и защиты. Когда они становятся взрослыми, отношения с мужем и детьми также могут страдать от этого предательства. Жертва не может доверять себе и тем, кого она любит. Сексуальная близость с мужем пугает ее, поскольку сексуальные ощущения вызывают воспоминания об инцесте. Инцестуозный опыт определяет образ Я. Жертва инцеста идентифицируется с отцовской агрессивностью, защищаясь от чувства бессилия, которое, в свою очередь, является одной из причин спутанности ее женской идентичности. При лечении тех пациентов, родители которых не сумели должным образом выполнить защищающую и оберегающую функцию , аналитику сложно и трудно обеспечить защиту, необходимую для развития терапевтического альянса и позитивного переноса. Двойная потеря - защищающего отца и защищающей матери - в случае инцеста между отцом и дочерью, лишает пациентку не только родителей, но и способности в будущем строить доверительные отношения, в том числе и с аналитиком. Перенос может возрождать у пациентки ощущение соблазнения, предательства и отсутствия защиты, которые она испытала в детстве и постоянно продолжает испытывать со стороны своих интернализованных родителей и их внешних заместителей. Таким образом, в переносе аналитик становится для пациентки и злоумышленником, и потенциальным защитником, и тогда, под напором переживаемого в переносе ощущения недоверия, предательства и соблазнения, становится трудно поддерживать позитивный перенос и терапевтический альянс. В таких случаях символическое воссоздание в аналитическом сеттинге утраченной защитной родительской функции становится необходимым условием успешного лечения. Поскольку отношения с жертвой инцеста реальные, а не только лишь трансферентные, у нее возникает глубокая зависимость от аналитика, в результате чего проведение и, в частности, окончание анализа требуют особого напряжения. Следует считать нормальным то, что в течение нескольких месяцев и лет после окончания лечения будут поступать просьбы о дополнительных сессиях, поскольку пациентки стремятся сохранить созидательные и наполненные заботой отношения с реальной личностью аналитика, с таким трудом созданные в процессе совместного проживания страданий, необходимого для преодоления инцестуозного паттерна. Литература: 1) Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу. – М.: Высшая школа, 1996.- 623 с. 2) Райкрофт Ч. Критический словарь психоанализа. – С-Пб.: ВЕИП, 1995.- 250 с. 3) Биграс Ж. Психоанализ как повторение инцеста: некоторые технические соображения//ЖППА, 2004, №3, сентябрь 4) Дерягин Г.Б. Инцест как вариант сексуального насилия // Сексология и сексопатология. - 2005. - №1. - С. 38-42. 5) Кернберг О. Развитие личности и травма// Personlichkeitsstorungen, 1999,c.5-15 6) Рейнгольд Джожеф С. Мать, тревога и смерть.- М.: PerSe, 2004.-383 c. 7) Ференци Ш. Тело и подсознание.- М.: NOTA BENE, 2003.-590 c. 8) Хуизенга Д.Н. Инцест как травма: психоаналитический случай// ЖППА, 2004, №3, сентябрь 9) Шарфф Дэвид Э. Сексуальные отношения. – М.:Когито-Центр, 2008.-302 с.
|